«Десять рублей восемьдесят копеек»

Сегодня, 15:46 | Общество

Предлагаемый вниманию читателей рассказ написан после опубликования статьи нашего корреспондента Людмилы Намруевой «Чтобы люди были счастливы...». По признанию его автора – писателя Цецена Балакаева, статья журналиста так вдохновила его, что он
в течение нескольких часов написал этот рассказ.
Ветры над Таша-Папу
Люся Хакулова месила тесто в темноте. За тонкой стеной барака выл ветер — тот самый, калмыцкий, который, как говорили старики, сдувает все лишнее с души. За окном не было гор. Ни одной вершины. Только степь до горизонта.
– Ты не плачешь? – спросил Темиржан, натягивая телогрейку.
– Плакала вчера, – ответила Люся. – Сегодня некогда.
Они приехали сюда в 57-м, по комсомольской путевке, из самого Нальчика - восстанавливать автономию соседнего региона, Калмыкии. Степь встретила их так, как умеет только она – ударила с непривычки сухой пылью по лицу, забилась в легкие, не давала дышать. А через месяц Люся уже не замечала этой пыли. Она была внутри нее.
– Слушай, жена. – Темиржан завязал узел на мешке. – У нас будет десятый.
– Знаю. Рожу.
Она родила шестерых дочерей и четверых сыновей. Ни одной жалобы. В сельсовете ей вручили “Медаль материнства» II степени. Темиржан медаль в руки не взял, только посмотрел и сказал:
– Это тебе за то, что не уехала.
А она и не собиралась. Степь, как странная болезнь, уже была в крови. Позже, когда спрашивали: «Не жалеете, что укоренились?», Люся молчала, а Темиржан отвечал за двоих:
– Зачем жалеть? Здесь наши дети выросли людьми.
Чужая земля
Валентина, третья дочь, не могла спать вторую неделю.
Вокруг была Кабарда. Красивая, зеленая, громкая. Двоюродные сестры щебетали по-кабардински, тетка ставила на стол хычины, дядя хлопал по плечу: «Забудешь свою степь, дочка!».
Но она не забывала.
Родители отправили ее сюда насильно – после седьмого класса. «Приобщишься к родной культуре, выйдешь замуж за своего», – сказала мать. Валентина кивала, но внутри нее все горело.
По субботам она сбегала на рынок. Не за покупками. Она искала лица. Азиатские лица. Она подолгу смотрела на местных жителей, которые торговали зеленью и мясом, и принимала их за калмыков. Сердце колотилось. Она вглядывалась в разрез глаз, в скулы, будто искала в этих чужих людях отражение родной степи.
Однажды ее заметил старый кореец с лотком яблок. Седой, с морщинистыми руками. Он долго смотрел на нее, а потом спросил на ломаном русском:
– Ты чья? Чего смотришь так? Будто умер кто.
Валентина села рядом на ящик и вывалила ему все. Про степь, про ветер, про то, что в Кабарде она задыхается. Про то, как по ночам ей снятся бескрайние горизонты. Кореец молчал минуту. Потом порылся в кармане, достал мятые бумажки – десять рублей восемьдесят копеек – и сунул ей в ладонь.
– Беги, – сказал он. – Туда, где нравится. Пока молодая. А здесь засохнешь.
Валентина не запомнила его имени. Но эти деньги – десять рублей восемьдесят копеек – она пронесла в кулаке до самого вокзала.
Юста
В поселке Юста она выскочила из автобуса и вдохнула. Горячий, сухой, пахнущий полынью и навозом воздух ударил в голову, как доза. «Я дома», – поняла она.
Отец Темиржан не ругал ее за побег. Только крякнул и пошел доить коров.
– С характером девка, – сказал он жене. – Вся в меня.
Через месяц она увидела его, Якова. Калмыка с необычным русским именем. Он шел по улице и смеялся – громко, заразительно, запрокинув голову. Добрый. Веселый. Не гордый, как требовали обычаи, а живой.
– Ты кто? – спросил он, остановившись.
– Валя.
А, та самая, что из гор сбежала в степь? Дура, – сказал Яков и улыбнулся так, что у нее подкосились ноги.
Сваты пришли по калмыцким обычаям. А забирали невесту – по кавказским. Никто не гудел: «Позор! За чужого! За иноверца...»
Отец Темиржан сказал коротко, отрубил:
– Главное, чтобы дочь была счастлива.
Валентина освоилась с буддизмом, который здесь у каждого в крови. В доме Китняевых уживаются буддийский алтарь и мусульманские традиции. Отмечают Цаган Сар и Навруз. Дети выросли двуязыкими: утром – «менд», вечером – «салам».
Яков оказался лучшим зятем, которого только можно было представить. Он никогда не повышал голос на тещу Люсю, помогал по хозяйству, носил на руках детей.
А потом он заболел.
Четырнадцать километров
Болезнь пришла не сразу. Сначала усталость, потом слабость, потом – приговор. Тяжелый, долгий.
Валентина вставала в четыре утра. Шла пешком четырнадцать километров до работы – денег на автобус не было, да и автобус тогда ходил через раз. Она мыла полы в школе. Потом бежала в столовую – стряпала на двести ртов. Вечером возвращалась к Якову, переворачивала его, мыла, кормила.
Никто не слышал от нее жалоб. Никогда.
– Валя, ты как? – спрашивали подруги.
– Нормально, – отвечала она и шла дальше.
Яков умер. Умирал долго, тяжело, оставив ее одну с сыном Сангаджи и дочерью Мариной.
Адык. Москва. СВО
Дочь Марина вышла замуж, родила двоих сыновей. А потом осталась одна – муж погиб. Валентина не раздумывала ни секунды. Бросила все и переехала к дочери в поселок Адык Черноземельского района.
– Мам, ты как тут? – спросила Марина в первый вечер.
Валентина разбирала вещи и улыбнулась:
– А я всегда здесь была.
Потом работа в столице. Активистка землячества. Волонтер – когда началась специальная военная операция, Валентина Темиржановна Китняева не стала ждать, пока кто-то позовет. Она сама начала обзванивать всех, кого знала.
– Собираем маскировочные сети! – командовала она в телефонную трубку. – Свечи! Теплые вещи!
Каждый месяц она переводила деньги. Каждую неделю пекла борцоки. А однажды утром, пока корреспондент «Хальмг үнн» брал у нее интервью в Москве, она месила тесто. На столе дымилось мясо – привезенное из Калмыкии, родное, степное, мраморное.
– Это куда? – спросил журналист.
– В Рязань, – ответила Валентина, не поднимая головы. – Там наши ребята лежат. Раненые. Поедем кормить горячим.
– Вы же не врач?
– А кто сказал, что помогать – только врачам? – она посмотрела на него тем самым взглядом, который унаследовала от матери Люси. – Человеку нужно тепло. И знать, что его не бросили.
Что осталось за кадром.
Две ее сестры вышли замуж за калмыков. Один из племянников воюет сейчас в зоне СВО. Другой племянник – сын сестры Зухры – погиб. Похоронен на юстинской земле. Там же лежит мать Люся Магомедовна. Там же – два брата Хакуловых, умершие рано, по разным причинам.
Сын Валентины, Сангаджи, работает на животноводческой стоянке в Юстинском районе. Продолжает отцовское дело. У Валентины пятеро внуков.
Недавно московское землячество вручило ей благодарность. Она не ждала награды. Она вообще не ждет, когда ее похвалят.
Вечером, после разговора с журналистом, она поставила борцоки. Потом позвонила дочери в Адык.
– Как внуки?
– Хорошо, мам. В третьем классе. Спрашивают, когда ты приедешь.
– Скоро. Отвезу ребятам в госпиталь – и приеду.
Она положила трубку и посмотрела в окно. За окном был не Нальчик. Не горы. И даже не Калмыкия. Обычный московский двор. Но внутри у нее была степь – та самая, бескрайняя, которую она когда-то выбрала сама.
Она не пожалела ни разу. Как и завещала мать.
Цецен Балакаев, г. Санкт-Петербург

Видео