Анна Иоанновна, Дондук-Омбо и верная Буженинова

Сегодня, 10:00 | История

(Окончание. Начало в №99 от 17 сентября 2026 года)
После этого события приобрели иной оборот. «Дондук от того отперся, – сообщает Соймонов. – Потом чрез несколько дней позволил мне быть к себе. Мы были с Ефремовым и при нас сын его, Степан, и два казачьих полковника с конвоем в 60 человеках казаков. По приезде увидели около ставки великое число народа, которые сидели полуцыркулем около его ставки, а для проезду нашего оставлено было порожнего места сажень на десять. При въезде нашем в тот полуцыркуль встретили нас четыре человека его зайсангов; для того мы сошли с лошадей, а встретившие нас шли перед нами. По средине расстояния встречали нас другие четыре человека и потому ж шли перед нами; потом у самой его кибитки встретили нас еще четверо зайсангов, и те проводили нас в кибитку». Интерес представляет её описание: «Кибитка войлочная, белая; пред нею четыре лошади оседланые на арканах. У самых дверей – копье на сошке (на подставке). Внутри одна его постеля, а у постели по правую сторону лежал лук и колчан, стрелы и сабля».
Далее следует изложение основной части миссии: «По входе говорил я ему краткую речь в такой силе, что ея императорское величество за верные его, Дундука, службы жалует его ханом всего калмытского народа, и в знак той высочайшей милости изволила прислать жалованную грамоту и знамя, на котором титул ея величества написан золотыми литерами на калмытском языке. Тогда оной поклонился и грамоту, приняв, поцеловал; потом грамота чтена была в кибитке, знамя тотчас на древка прибили и вынесли перед народ, и потому же грамоту публично читали. А притом, не допуская его сесть на постелю, надели на него присланную шубу соболью, покрытую серебряным муаром, и саблю опоясали...»
Символическая часть церемонии, несомненно, играла главную роль. Торжественность момента подчеркивали внешние детали, выражавшиеся и в том, как переливался серебряный муар, покрывавший шубу. Старинное название этой ткани, известной с допетровских времен, – объярь. Эффект свечения достигался введением серебряной нити, а также особой обработкой шелка, вследствие чего нити сдвигались в причудливые узоры. Присланная в дар сабля была богато украшена. «Притом перед кибиткою, – продолжает Соймонов, – во многочисленном народе происходил великой шум и крик радосным восклицанием за всевысочайшую ея и[мператорского] в[еличества] милость в пожаловании в ханы их любимого владетеля». На другой день Соймонов послал Дондуку-Омбо указ о наряде войска его, 30 000 человек, в Крым: «...на то хан объявил мне чрез Данилу Ефремова, что он толикого числа послать войска не в состоянии, а отправит 10 000, однако ж из самых лутчих...» Спустя три дня Дондук-Омбо через своего секретаря «прислал ко мне меморию [запись для памяти, доношение], состоящую в четырех пунктах, с объявлением притом таким: ежели из тех пунктов по первому и по второму исполнения не последует, то и наряжение войск ему отправить будет невозможно».
Первые два условия, носившие ультимативный характер, оставались неизменными с тех пор, как выбор российского правительства пал на Дондука-Омбо. «В течение 5 лет, – пишет А.В. Цюрюмов, – краеугольным камнем российско-калмыцких отношений оставался вопрос о судьбе Дондук-Даши... Ещё в мае 1736 г. Дондук-Омбо просил в письме вице-канцлера А.И. Остермана отвести Дондук-Дашу для кочевания «во отдаленные места». «Главного его неприятеля, двоюродного брата, Дундук-Тайшу, – цитирует Соймонов хана, – по указу от Астрахани повелено перевесть к оренбургской границе; однако оной понаровкою астраханского губернатора и доныне не переведен. А как он [Дондук-Омбо] пойдет по указу на Кубань, а часть войска отправит в Крым, в таком случае может оной Тайша, оставшим его улусам разорение учинить». Во втором пункте Дондук-Омбо ссылается на неэффективность указа Коллегии иностранных дел, принятого 4 февраля 1736 года от имени императрицы в ответ на многочисленные жалобы калмыцких правителей на массовое бегство населения на Дон, которое усилилось в период междоусобиц 1730-х гг. Все калмыки, которые прибыли на Дон до 1736 года и были зачислены на действительную военную службу, получили право остаться при Донском войске. Предписывалось не принимать на Дону беглых калмыков, прибывших без письменного разрешения их владельцев, а отправлять их назад. Дондук-Омбо сетует, «что те калмыки на обе стороны воровство чинят..., от того равномерную опасность имеют, как и Тайша».
В третьем пункте содержалась просьба Дондука-Омбо о содействии отправляющемуся от него посольству к Далай-ламе: «...по указу повелено ему через всю Сибирь до границы китайской давать по 40 подвод, а потому, что то его посольство отправляется в немалой свите, для которой означенного числа подвод недостаточно, и для того просит о прибавке подвод».
В-четвертых, излагает Соймонов, «он, Дундук, долг имеет просить в атаманы Данила Ефремова по той причине, что вся ея и[мператорского] в[еличества] к нему милость произошла чрез труды означеного Ефремова». Будущий войсковой атаман донских казаков Д.Е. Ефремов (1738) хорошо зарекомендовал себя и на дипломатическом поприще, так как с 1734 года почти постоянно находился при Дондуке-Омбо и способствовал возвращению его улусов в подданство России. В удостоверение своих слов он оставил заложниками у князя своего сына Степана с несколькими именитыми казаками, сам же отправился в Санкт-Петербург и убедил императрицу Анну Иоанновну простить Дондука-Омбо. 18 марта 1736 года Степан Ефремов «был пожалован саблею за нахождение его при калмыцком Дондуке-Омбо». Соймонов заверил хана, что предпримет необходимые меры для решения этих проблем, за исключением 4-го пункта («не в моей власти»). Через несколько дней, дождавшись отправки калмыцкого войска по месту назначения в Крым, он отбыл в столицу. Важно отметить, что во время доклада государыне о своей поездке к Дондуку-Омбо, в Калмыцкую степь, он «подал карту всей той степи с назначением реки Кубани и протчих знатных мест. Карту я сочинил, будучи у хана, по словесным известиям от калмытского народа, которая потом немалою пользою была». Ф.И. Соймонов, выдающийся гидрограф и картограф, к тому времени уже был автором первой печатной карты Каспия, а также атласа Каспийского моря. Вместе с ним в столицу прибыл некий зайсанг, посол хана Дондука-Омбо. За долгое время в пути его «лучея краса на голове — коса свалялась, голова обросла». Для придания ему достойного вида «косу расчесали и вновь переплели, голову выбрили», сообщает Соймонов. Ханскому послу предстояло выступить перед кабинет-министрами, которые с 1737 года начали руководить военной кампанией в русско-турецкой войне 1735-1739 гг.
Калмыцкий фактор сыграл решающую роль на начальном этапе войны, который разворачивался в южнорусских степях. По мнению И.В. Курукина, в сложных природных и климатических условиях местности, к которым русская армия не была приспособлена, калмыки оказались весьма полезны. «Не делая никаких сравнительных выводов, — пишет военный историк В.А. Потто, — нельзя, однако, не сказать, что калмыцкий хан... лучше наших фельдмаршалов понял, с кем он имеет дело, и потому-то без артиллерии и рогаток, без обоза и провианта, с одной только конницей, в два-три живых и быстрых набега он сделал более, нежели сделали в Крыму целые регулярные армии».
В то время, как Дондук-Омбо совместно с донскими казаками Д. Ефремова и И. Краснощекова успешно действовал на Кубани, его старший сын Галдан-Норбо («юному наезднику» было тогда 20 с небольшим) принимал активное участие в крымских кампаниях Донской армии фельдмаршала П.П. Ласси. 4 мая 1737 года русская армия двинулась с Дона к Азовскому морю, намереваясь вторгнуться в Крым не через Перекоп, где её ждали турки и татары, а по Арабатской стрелке, отделяющей залив Сиваш от Азовского моря. 18 июня к ней присоединились 4 тысячи калмыков Галдана-Норбо. Ласси решил переправиться через Сиваш на плотах из порожних бочек (бывших при армии с водою) и толстых рогаточных копий, причем казаки и калмыки для ускорения переправы перешли Гнилое море кто вброд, а кто вплавь. Благодаря столь отважному манёвру крымский хан вынужден был отказаться от обороны прохода. 12 июля у городка Карасубазар (ныне г. Белогорск близ Симферополя), тогдашней резиденции Фетиха II Гирея, Ласси разбил ханское войско. В числе стычек в окрестностях этого городка, замечает Д.Ф. Масловский, нельзя не отметить события, когда обход калмыков в тыл решил участь боя. Нанеся татарам последний удар, калмыки увлеклись преследованием и по собственному почину, «сквозь горы», пронеслись до самого Бахчисарая. Ласси был встревожен, полагая, что калмыки зашли слишком далеко в горы, что они отрезаны от армии и, быть может, все перебиты. Спустя два дня калмыки возвратились в лагерь, приведя с собою более тысячи пленных.
Крымский поход был вспомогательной операцией, ставившей целью не только продолжить разорение Крыма, но и отвлечь внимание противника от главной операции русских войск в кампании 1737 года — взятия мощной турецкой крепости Очаков армией фельдмаршала Б.К. Миниха. Однако главной темой сообщений в «Санкт-Петербургских ведомостях», вопреки ожиданиям, оказываются не блестящие успехи русских войск, а действия против крымского хана. Поход Миниха в Крым в мае 1736 года завершился взятием столицы Крымского ханства Бахчисарая. Дворец хана и город были частично сожжены и разрушены, но удержать полуостров не удалось. Из-за нехватки продовольствия и эпидемий через два месяца русские войска были вынуждены уйти обратно на материк. Однако для петербургского двора это означало первое в истории России успешное вторжение русской армии на территорию Крымского полуострова.
По мнению Е. Погосян, исследовавшей придворную культуру эпохи Анны Иоанновны, некоторые детали шутовской свадьбы князя Михаила Голицына-Квасника и придворной калмычки Авдотьи Бужениновой позволяют говорить и об актуальной политической тематике этого зрелища. Дедом родовитого шута был князь В.В. Голицын, фаворит царевны Софьи. Он был образованнейшим человеком своего времени, но плохим военачальником. Возглавляемые им крымские походы 1687 и 1689 гг. закончились полным провалом. То, что «ханский сын» Голицын вместе со своей «ханкой» (так они названы в комичном «приветствии» В.К. Тредиаковского) во время свадебного шествия на слоне были заперты в клетку, возможно, символизировало изменение отношений России с крымским ханом: если ранее он превращал россиян в невольников, теперь он сам заперт в Крыму. За ними следовал свадебный поезд из 150 пар, представителей разных земель бескрайней империи и соседствующих государств. Все они были одеты в национальные костюмы. Сохранилась корреспонденция Канцелярии Академии наук за ноябрь-декабрь 1739 года, из которой следует, что от академиков срочно требовалось «хотя по собранию и описанию из книг скунштовать [нарисовать]: 12. Японцев, мандзуров, мунгалцов, контошинцев, киргизцев, калмык, каракалпаков и жен их по одному написать». Анна повелела губернаторам всех провинций прислать в Петербург «по несколько человек обоего пола. Сии люди по прибытии своем в столицу были одеты на иждивении её Двора каждой в платье своей родины». Свадьба шутов 6 февраля и прием «народов» императрицей 11 февраля были главным увеселением, оживившим зимние торжества 1740 года по случаю заключения мира с Турцией.
Общеизвестная история дурацкой свадьбы заканчивается водворением «новобрачных» в их призрачное жилище — Ледяной дом на Неве. Приставленному караулу было приказано не выпускать их до самого утра. Ставшие забавной игрушкой в руках сильных мира сего, несчастные Голицын и Буженинова были обречены на смерть в своем ледяном саркофаге, если бы не ум и находчивость Авдотьи. За колечко с камушком она выпросила на ночь у стражника овчинный тулуп и этим спасла обоих. И всё же ночь, проведенная в Ледяном доме, не прошла для неё бесследно — она простудилась и через два года умерла, успев всё-таки пожить вольной жизнью и родить двух сыновей.
Через девять месяцев, в октябре 1740 года, императрица скончалась от приступа мочекаменной болезни, а Авдотья, теперь уже Голицына, родила сына. Анна Леопольдовна, племянница Анны Иоанновны, регентша малолетнего царя Иоанна Антоновича, уволила с придворной службы всех шутов, щедро их наградив. Супруги поселились в своем скромном имении в подмосковном селе Братовщина, которое со временем отстроили в роскошное, художественно оформленное поместье. Впоследствии портреты первых хозяев родового имения вызывали удивление. Рядом с вальяжным барином в атласном розовом камзоле и напудренном парике сидит маленькая, сморщенная, совсем простая, беспородная особа. И, тем не менее, она по праву занимает почетное место в галерее предков. Род Голицыных происходил от Наримонта (ум. 1348), второго сына великого князя литовского Гедимина. Князь Михаил принадлежал к первой из четырех отдельных, ветви Голицыных (Васильевичей). После смерти Бужениновой Голицын вновь женился, но до конца своей долгой жизни хранил память об Авдотье Ивановне. Всего у князя было три сына и четыре дочери. Сложилось так, что продолжателями рода стали дети сына Андрея (1740-1777), рожденного в браке с Авдотьей, — князья Андрей Андреевич (1770-1855) и Василий Андреевич (1772 - после 1829). Их потомство существовало, находясь в эмиграции, до середины XX века.
Один из крупнейших историков литературы академик А.М. Панченко, рассматривая «старинный дурацкий смех» как противопоставление «душеполезной» и серьезной официальной культуре, обращается в том числе и к роли придворных шутов от Михаила Федоровича до Анны Иоанновны и приходит к выводу: «Основной парадокс шутовской философии гласит, что мир сплошь населен дураками, и среди них самый большой дурак тот, кто не догадывается, что он дурак. Отсюда логически вытекает, что в мире дураков единственный неподдельный мудрец — это шут, который валяет дурака, притворяется дураком (вспомним сказки, где дурак всегда умнее всех)».

Августа ДЖАЛАЕВА

Видео